Основные концепции постпозитивистской философии науки ХХ века

Постпозитивизмом назвали новое и достаточно разнородное движение в философии науки второй половины ХХ века, которое отличается противоположными позитивизму общими характеристиками: это, как правило, экстерналисты, рассматривающие науку в широком социокультурном аспекте, а также, достаточно часто – умеренные антисциентисты и противники кумулятивизма с его идеей непрерывного накопления знаний. Постпозитивисты придерживаются обычно антикумулятивистских взглядов. Жесткий вариант антикумулятивистской модели развития науки рисует историю науки как постоянные революции, кардинальные смены не только норм и стандартов научной деятельности, но и частичную или полную замену научных знаний. Согласно этой точке зрения, возникающие вследствие научных революций теории несоизмеримы с предыдущими; а поскольку наука есть взаимосвязанная система знаний, то, как правило, разрушается и подлежит замене вся система в целом. В более мягких вариантах этапы научного развития рассматриваются как качественно различные, хотя преемственность научных теорий разных эпох признается в той или иной степени, в тех или иных формах.

Переход от позитивизма и неопозитивизма к постпозитивизму рассмотрим на примере близкого к нам по времени жизни Карла Раймонда Поппера (1902–1994), труды которого стали очень заметным явлением в философии науки прошлого века. В центре внимания этого автора как философа науки находится проблема роста научного знания. Его первая крупная работа называлась «Логика и рост научного знания» (1934). Решение этой проблемы предполагает достаточно строгое разграничение науки и ненауки, их демаркацию (термин введен Поппером). Критерии демаркации, считает автор, конвенциональны, то есть принимаются в данный исторический период развития науки по соглашению между учеными. Позитивисты пытались решить проблему демаркации введением принципа верификации, основанной на опытной проверке, но такая проверка, как мы с вами уже убедились, несамодостаточна. Она не дает возможности даже в отношении математики и логики сделать выводы об их научности или истинности.

Методологические идеи Поппера составили основу критического рационализма в философии науки. Рационализм является характеристикой научного знания и одним из основополагающих мировоззренческих принципов мышления и исследовательской деятельности ученого. Вслед за
И. Кантом Поппер считает, что задачей разума является бескомпромиссная критика научно-теоретического знания, ибо оно всегда остается принципиально гипотетическим, а претензия на абсолютную истину – рационально недоказуемой. В молодости Поппер увлекался идеями неопозитивизма, однако впоследствии ушел от позитивизма, а в работе «Автобиография» даже высказался в том духе, что именно он привел к смерти позитивизма в философии и методологии науки. Прежде всего Поппер подверг жесткой критике принцип верификации. По его мнению, этот принцип в качестве критерия для определения научности или доказательства истинности знания представляет собой искусственное построение, не имеющее отношения к установлению истинности научных утверждений. Как мы видели, позитивисты ставили себе в заслугу логическую непротиворечивость и фактуальность таких утверждений, то есть их подтверждаемость фактами. Поппер возражает, заявляя, что ни непротиворечивость, ни подтверждаемость эмпирическими данными не могут служить критерием истины. Любую фантазию можно представить в непротиворечивом виде, а ложные верования часто находят частные подтверждения. Не существует ни решающих, то есть окончательных, экспериментов, ни решающих логических аргументов. Согласно Попперу, позитивистская установка «приводит к уничтожению не только метафизики, но также самого естествознания, ибо законы природы столь же несводимы к высказываниям наблюдения, как и рассуждения метафизиков»1.



Истина, согласно Попперу, – это цель, с помощью которой ученый оправдывает научное познание и для обоснования которой конструирует критерии. Однако критерий верификации легко выполняется, поскольку почти для любого утверждения можно привести какой-либо частный пример его подтверждаемости. Но частный пример говорит о вероятности знания, а не о его достоверности и истинности. Вот как считает и говорит об этом сам автор: «Полная обоснованность и достоверность в науке недостижимы, а возможность частичного подтверждения не может отличить науку от ненауки». Мир «наполнен верификациями», говорит Поппер. Вполне соглашаясь с ним, можно упомянуть один из принципов обоснования
Дж. Беркли чувственных ощущений как «меток бога». Или в самой науке – до экспериментов Г. Галилея вполне верифицируемым было утверждение, согласно которому любое движущееся тело при прекращении действия внешней силы остановится, перейдет в состояние покоя и т.п. Более того, в самом бытии мы сталкиваемся с двойственностью, неопределенностью. Как быть, например, с дуализмом «частица – волна» в микромире? Получив результат в опытах по интерференции, мы должны заявить о верификации квантовой теории как теории волн; получив противоположный результат, – говорить об описании того же явления как о теории частиц. Оба описания несовместимы, следовательно, логически противоречивы, или, согласно логике позитивизма, должны быть признаны ненаучными.

Что же Поппер предлагает взамен? Он предлагает принцип фальсифицируемости научных теорий, впервые заявленный им на Лондонском коллоквиуме в 1965 году. Философии науки следует исходить из установки, согласно которой путь к научной истине есть постоянное отбрасывание ложных знаний, в том числе по отношению к знаниям, ранее считавшимся истинными, но обнаружившими неистинность. Рост научного знания предполагает процесс выдвижения научных гипотез с последующим их опровержением. Теория считается научной, если класс ее потенциальных фальсификаторов не пуст, что оказывается верным, например, и для квантовой теории, и для теории относительности. В какой-то мере потенциальные фальсификаторы очерчивают область применимости теории, область ее, можно сказать, потенциально-абсолютной истинности. Например, законы газов и сфера их применимости. Нефальсифицируемая же теория утрачивает статус научности, вырождается, например, в идеологию, хотя ее легко верифицировать. Согласно Попперу, именно это произошло с марксизмом; кстати, некоторые историки науки полагают, что толчком к разработке принципа фальсификации стал протест Поппера против тоталитаризма в политике. И что именно поэтому идея демаркации и принцип фальсифицируемости быстро принесли автору мировую известность. От названия принципа получило наименование целое направление в философии науки постпозитивистского периода – фаллибилизм,идеи которого активно разрабатываются на протяжении последних 40 лет (Дж. Агасси, Дж. Уоткинс, Дж. Фрезер и др.).

В то же время принцип фальсифицируемости Поппера справедливо критикуют за радикализм, ибо в таком виде он резко сужает область научности. Так, анализируя фаллибилизм как идею научной методологии, Поппер метафорично заявляет: «Нельзя ошибиться только в том, что все теории ошибочны». Это напоминает подражание Р. Декарту с его знаменитым «подвергай все сомнению». Но у Декарта при этом несомненным остается cogito-аргумент как самоочевидная истина; Поппер же полностью релятивизирует научные теории. Поэтому, скептически оценивая его версию фаллибилизма, последователь Поппера в других вопросах философии науки Имре Лакатос подчеркивал имеющийся в концепции Поппера бесконечный регресс в доказательстве, когда основания знания исчезают как со стороны опыта, так и со стороны аксиоматики, полностью переводимой в разряд гипотетического знания. Лакатос пишет: «Попперниканская теория может быть только предположительной. Мы никогда не знаем, мы только догадываемся». Исследователи могут лишь бесконечно критиковать и совершенствовать собственные догадки. Но это слабая основа для научного творчества. Часто в науке столкновение с фактами приводит к ее расширению, изменению эпистемологических ориентиров, но не к гибели теории. Даже самый критический рационализм не в состоянии обойти такие реальные проблемы, как возможность предвидения и целеполагания в науке, необходимость получения вполне реальных результатов научных исследований, разграничения среди целей научного поиска желательных и нежелательных, наличия ценностных критериев для такого разграничения и т.п. Ранний Поппер не дает нам решения основных выделенных в первой лекции проблем соответствия, происхождения общих и необходимых знаний, то есть знаний о законах природы и общества, а условия возможности науки сводит к регрессирующей в бесконечность критике. Теряется вера в устойчивость научного знания, следовательно, его мировоззренческая ценность для человека в решении жизненноважных вопросов смысла его действий.

Значение введенного К. Поппером принципа фальсифицируемости в преодолении позитивизма несомненно. Кроме того, в более поздний период своего творчества Поппер опровергает позитивистский тезис «позитивная наука – сама себе философия»,показывая необходимость философии науки и то, что философские знания, метафизические суждения не являются бессмысленными по отношению к науке, более того, стимулируют научный прогресс. В известной мере Поппер реабилитировал метафизику в глазах научной общественности. Например, он показал, что категории (вроде причинности или необходимости) не только присутствуют в методе рациональной дискуссии, но и являются основанием веры ученого в свою деятельность и в возможность познания истины. Вообще Поппер спровоцировал резкую критику основы позитивизма в философии науки, а именно – принципа индукции. Его модель научного исследования гипотетико-дедуктивна, что означает признание зависимости опытных данных от теории, ибо эмпирический базис теории принимается конвенционально.

Как поздний Поппер обосновывает объективность научных знаний? В работе 1972 года «Объективное знание. Эволюционный подход», изданной на русском языке в 2002 году, он сформулировал концепцию так называемого«третьего мира», полагая необходимым различать, во-первых, мир физических состояний, во-вторых, мир состояний сознания, включая устойчивые намерения, установки к действию, называемые также диспозициями, и, в-третьих, мир объективного содержания мышления, прежде всего содержания научных идей, а также, возможно, произведений искусства1. Поппер вводит понятие эпистемологии без субъекта знания и концепцию объективного разума. Таким образом, он явно становится на точку зрения философского реализма, о котором уже упоминалось в связи с
А. Эйнштейном, хотя и пытается отделить себя от идеалистического реализма Платона и Гегеля. Основные, по выражению Поппера, обитатели третьего мира – это теоретические системы, а также проблемы и проблемные ситуации, но наиболее важные обитатели – критические рассуждения, состояния научных дискуссий, то, что выражено в содержании книг, журналов и библиотек.

Таким образом, выход из проблемы обоснования объективности науки и ее законов поздний Поппер видит в постулировании самостоятельного, автономного объективного знания, к которому мы в процессе научной деятельности приобщаемся, выдвигая собственные новые гипотезы, подвергая их критике и опровержению; то, что остается, входит в третий мир, возможно, слегка корректируя его содержание, и остается в нем как объективное знание. Продуктивность гипотез определяется следующим правилом, которое философы науки называют «основным правилом Поппера»: «Выдвигай гипотезы, имеющие большее эмпирическое содержание, чем у предшествующих».

Этим меняется характер задач теории научного познания, или эпистемологии: она призвана, по мнению Поппера, исследовать не состояния сознания и субъективные процессы мышления ученых, а логические законы третьего мира, то есть объективного массива имеющихся и вновь возникающих теорий, способы их критического анализа, опровержения и проч.

Отсюда вырастает концепция эволюционной эпистемологии. Как говорит Поппер, третий мир является естественно-эволюционным продуктом человека как разумного существа, подобно тому как паутина является естественным продуктом поведения паука. Рост научного знания осуществляется посредством нашего взаимодействия с третьим миром. Это эволюция человека, но эволюционным фактором становится не сам человек с его телесностью, как у животных, а знание и его технологические результаты. Тем самым человек получает преимущество: в процессах изменчивости, отбора и закрепления благоприобретенных признаков он участвует не собой, своей телесностью, а – знаниями, притом научными, ибо именно наука пополняет третий мир объективным содержанием. Упрощенная схема такого пополнения: Р1 – ТТ – ЕЕ – Р2, где от некоторой проблемы Р1 мы переходим к пробной, предположительной теории TT, которая может быть частично или полностью ошибочной. Она подвергается экспериментальной и логической критике с целью устранения ошибок (EE), что приводит к переходу к новой проблеме Р2 , и этот процесс не прекращается1. Поздний Поппер, кстати, смягчает требования принципа фальсификационизма, полагая его раннюю редакцию «наивной», отказывается от жесткого антикумулятивизма (ибо третий мир в силу объективности своего содержания, по-видимому, обладает признаками преемственности научного знания и познания). Это, несомненно, положительные сдвиги.

Из концепций третьего мира и эволюционной эпистемологии имеется очень существенное положительное следствие. «Новые проблемы Р2 всегда возникают из нашей творческой деятельности, но они не создаются преднамеренно, они возникают автономно в области новых отношений, появлению которых мы не в состоянии помешать никакими действиями, как бы активно к этому ни стремились»2. Иначе говоря, в современной философии науки показано, что процесс научно-технического развития, в первую очередь роста научного знания, имея социокультурную природу, в значительной степени автономен и сопротивляется жесткой регламентации, контролю. Ученому невозможно приказывать, предписывать, ибо его исследования, открытия, изобретения мотивированы внутренней логикой развития научных знаний.

Рассмотрим теперь основные результаты другого критического рационалиста, последователя Поппера Имре Лакатоса (Лакатоша, 1922–1974). Как уже отмечалось, Лакатос критиковал фаллибилизм с его концепцией фальсификации в редакции Поппера, указывая на «дурную бесконечность» гипотез и опровержений, когда утрачены старые и не указаны новые основания научных знаний. Он видит решение во введении понятия конкурирующих научно-исследовательских программ. Работая на материале математики, он утверждает, что работа методом проб и ошибок (методология позитивизма и отчасти – попперовского фальсификационизма) – это признак незрелой науки. Зрелой можно признать лишь науку, состоящую из исследовательских программ. Это основные единицы научного знания. Они представляют собой совокупность теорий, связанных единым развивающимся основанием, набором основополагающих идей и принципов (как это имеет место, к примеру, в эволюционной программе Ч. Дарвина). Таковы также программы механики, оптики, термодинамики, неорганической или органической химии, теории относительности и др. Самой успешной из существовавших в истории науки программ Лакатос считал теорию тяготения И. Ньютона: с течением времени сторонники превратили опровергающие примеры в примеры, подкрепляющие теорию. Заметим, что в каждой программе имеются свои разрешения и запреты (как, скажем, запрет «вечного двигателя» в термодинамике; то, что говорит о запрещениях, о том, каких путей следует избегать). К запретам программы относится и недопустимость пересмотра ее онтологических допущений (то есть принятой картины мира, метафизических оснований теории в изложенном в приложении 1 смысле). Теория, входящая в программу или разрабатываемая в ее рамках, имеет ядро и периферию, которую Лакатос называет «предохранительным поясом». Наука приобретает зрелость, когда теоретически оформлена, имеет жесткое ядро и поддерживающую периферию, автономна (ср. с третьим миром Поппера), обладает предсказательной силой в отношении неизвестных фактов и логической силой предположения новых теоретических объяснений и концепций. Исследовательская программа должна обладать запасом мировоззренческой прочности, которую Лакатос характеризует как догматическую верность сторонников. Это придает им уверенности даже при получении временно отрицательных результатов.

В развитии любой научно-исследовательской программы имеются две стадии, названные Лакатосом «прогрессивной» и «вырожденческой» соответственно. На первой стадии подтверждений обычно больше, чем опровержений, господствует установка на положительную эвристику – то, что не вписывается в установки ядра теории, обычно игнорируется, например, как следствие ошибки измерений или случайность; конструируются только такие модели, которые соответствуют уже имеющимся правилам и предписаниям. На второй стадии (регрессии, или вырождения) теория не в состоянии ассимилировать новые факты, но уже и не может их отбрасывать. Для самооправдания изобретаются искусственные теоретические конструкции, вводятся гипотезы «по случаю», или ad hoc, но в итоге всегда рядом возникает новая исследовательская программа, вытесняющая старую благодаря более высоким эвристическим возможностям. Это то, что Кун назвал научными революциями, о чем речь пойдет в следующей лекции. Как мы уже видели, принцип фальсификации Поппера Лакатос не признал: у него программы не фальсифицируются, а вытесняются другими, более успешными.

Заслуга Лакатоса состоит прежде всего в разработке приемов логического и методологического анализа научного знания. Будучи продолжателем Поппера, он более гибок. Для него противоречие между теорией и новыми фактами не влечет отказ от теории, а включает механизмы поиска новых гипотез, превращающих факты в подтверждение, и это свидетельствует о прогрессивной стадии развития теории, а не о необходимости от нее отказаться. Факты ведь теоретически нагружены, интерпретированы, поэтому Лакатос прав, когда призывает акцент делать на содержательном улучшении теории, способности объяснять новые факты, и в этом состоит прогресс («прогрессивный сдвиг») в развитии программы. Хотя в целом эти выводы вписываются в концепцию эволюционной эпистемологии.

Как видим, в решениях основных проблем Лакатос ближе к классике: учитывает роль различных способов обоснования знаний на их соответствие реальности, увеличение степени этого соответствия (истинности теорий); обязательность общих понятий вроде необходимости или причинности; мировоззренческое значение общих принципов и др.

Основная идея американского физика и философа науки Томаса Сэмюэла Куна (1922–1996), сверстника Лакатоса и автора ставшей знаменитой концепции научной парадигмы, – рассматривать науку не как систему знаний, а как деятельность по получению нового знания, то есть в соответствии с принятым нами основным определением науки. В этом он ближе к Лакатосу, чем к Попперу. Но тогда подход должен быть историческим, то есть материалом для анализа должна стать история науки. Не для ссылок или примеров, а для понимания того, что у науки и научной рациональности нет особой неизменной нормативности, а логика и эпистемология науки зависимы от внутринаучных условий работы ученого, а также от социального контекста его работы. Об этом контексте будем говорить при обсуждении процессов смены парадигм. Сейчас зададимся вопросом: что это за внутринаучные условия? Это, например, условия, задаваемые начинающему ученому имеющейся школой, сообществом уже работающих специалистов в данной области исследований. После выхода в свет в 1962 году основной работы Куна «Структура научных революций» среди сторонников исторического подхода к эволюции науки утвердилось ее понимание не как системы идей, что мы видели у Поппера, а как результата деятельности научного сообщества(до Куна для обозначения такого сообщества использовались также термины «невидимый колледж», «научная школа», «республика ученых»).

Это группа исследователей, у которой имеется общее понимание задач их научной дисциплины, скажем, физики металлов, или теоретических основ электротехники, или социологии. У них сходные критерии оценки получаемых результатов, правила обоснования и доказательства, понимание опыта, истины. Они по-своему организуют коммуникацию (конференции, электронная переписка, требования к диссертациям и процедурам защиты и др.). Издаются свои журналы и прочая «своя» периодика, научная литература. Вырабатываются даже свои способы словоупотребления, ударений (например, атомный с ударением на первом слоге вместо атомный или добыча, опять-таки с ударением на первом слоге, вместо добыча), свои способы интерпретации. У них есть признанные авторитеты, которые поддерживают систему внутренних норм, ценностей, внутринаучной этики (это может быть, к примеру, основатель научной школы). В совокупности этим задается некий образец постановки и решения научных проблем, то, что Кун назвал парадигмой.

Понятие парадигмы впервые появляется у Платона как обозначающее некий первообраз бытия, реально существующую идеальную модель последнего. В процессе самореализации парадигмы происходит, согласно Платону, ряд ее превращений: в универсум, то есть реально существующий физический мир; в ум, подобный Нусу Анаксагора; в душу Космоса. Процесс завершается образованием самого Космоса как «тела», как реального бытия со всем его многообразием, но системно упорядоченного в целостность. Парадигме придается, таким образом, онтологическое значение. Потому об античности и говорят – эпоха космологизма и космоцентризма. Следует подчеркнуть, что увлечение онтологической трактовкой понятия парадигмы не проходит и по сей день; в России это, например, попытки создания социологической парадигмы (то есть изображения структуры и динамики общества как парадигмы) академиком В.Г. Немировским или разработка парадигмальной метатеории бытия Т.Н. Верещагиной.

Т. Кун сужает область применения понятия парадигмы до гносеологического понятия образца, используемого для решения исследовательских задач. Впоследствии с учетом критики в качестве синонима он использовал также термин «дисциплинарная матрица». В значении схемы научно-исследовательской деятельности понятие парадигмы широко использовали И. Лакатос, К. Поппер, С. Тулмин, П. Фейерабенд и др.

Таким образом, парадигма задает модель работы научного сообщества. Интересно, что Кун уверяет: не ученые управляют парадигмой, а она ими. Правда, сами они называет это объективностью теории! Ведь должны же мы подчиняться объективным результатам, когда они выражают законы природы или общества. В действительности же, согласно Куну, содержательные утверждения парадигмы не субъективны и не объективны, они интерсубъективны. Работу в рамках парадигмы Кун назвал нормальной наукой; так, по его убеждению, работает большая часть исследователей. Выводы Куна удивительны своей нетрадиционностью. Во-первых, в парадигме нет никакой фундаментальности, это исторически преходящая модель, принцип фундаментализма следует отвергнуть. Действительно, получается, что парадигма относительна к определенному этапу и способу понимания, с другой же стороны, никаких независимых от парадигмы факторов знания в ней быть не может. Этот вывод относит Куна к релятивизму, в отличие от его предшественников – фаллибилистов.
Во-вторых, Кун утверждает, что не существует универсальных критериев научной рациональности. Поэтому трудно отделить научное знание от вненаучного – то, что сегодня вненаучно, завтра может обрести статус научности, и наоборот. Его любимые и весьма убедительные примеры – сравнение картин мира Птолемея и Коперника, теплородной и кислородной теорий горения в химии, классической и квантовой механик в математической физике.

Нетрудно видеть, что все выделенные нами в первой лекции сквозные проблемы философии науки получают у Куна иное решение. В то же время слабым местом в концепции Куна многие философы науки считают его анализ научных революций, то есть процесса смены парадигм. К наиболее значимым он относит революции XVII и XX веков. Смена парадигм связана с появлением принципиально новых фактов, не вписывающихся в имеющуюся парадигму, и соответствующей проблемой появления нового знания. Слабость концепции многие усматривают в том, что переходы он рассматривает как аномалии, не имеющие рационального объяснения, а только психологическое. Во всяком случае, Лакатос в 1970 году упрекал Куна за то, что тот отдает выбор теории «на прихоть психологии». Действительно, Кун показывает, что при выборе теории роль могут играть авторитет автора новой идеи, его дидактические способности, или умение убеждать в своей правоте других, удачливое упорядочение кажущегося хаотическим нагромождения новых фактов в экспериментах и т.п. Вместе с тем в ходе научной революции меняется вся парадигма: происходит замена ее элементов, средств и методов теоретического поиска и эксперимента, совокупности эпистемологических ценностей и даже характера допущений и предсказаний. Ученые попадают в кризис объяснения, невозможно обосновать новые явления, идут острейшие дискуссии без видимого результата.

Таким образом, переломные моменты в истории науки оказываются в значительной степени результатом не развития научной рациональности, а игры случайных обстоятельств вненаучного характера. Поскольку это вызвало резкую критику научного сообщества, в 70-х годах Кун настойчиво отстаивал эту свою точку зрения на научные революции, приводил новые дополнительные аргументы (например, в работе «Вторичное размышление о парадигме» или статье «Объективность, ценностные суждения и выбор теории»). В последней статье, написанной спустя 15 лет после «Структуры научных революций», в 1977 году, Кун утверждает следующее. Во-первых, имеется различие между контекстом открытия и контекстом обоснования. Последний служит обычно задачам научной педагогики и потому построен на целиком последовательных рациональных аргументах, но «задним числом». Контекст открытия вовсе не столь рационален. Знаменитые решающие эксперименты типа маятника Фуко, продемонстрировавшего движение Земли, или измерения относительной скорости звука в воде и воздухе, проведенного Физо, на самом деле были подтверждающими уже после утверждения новой теории, когда последняя уже не нуждалась в убедительном доказательстве истинности. Иначе говоря, это эксперименты, решающие в контексте обучения и убедительности, но не в контексте открытия. Во-вторых, утверждает Кун, он вовсе не пренебрегает так называемыми объективными критериями добротности научной теории. Анализируя пять выделенных им характеристик (точность, непротиворечивость, область приложения, простота и плодотворность), Кун показывает, что проблема в ином – часто они очень неравновесны и даже несовместимы. «Каждый в отдельности критерий смутен: исследователи, применяя их в конкретных случаях, могут с полным правом расходиться в их оценке. Кроме того, используемые вместе, они время от времени входят в конфликт друг с другом; точность, например, может предполагать выбор одной теории, область приложения – ее конкурента»1. С этой точки зрения система Коперника не была более точной, нежели Птолемея, до ее коренного пересмотра Кеплером через 60 лет после смерти Коперника; Кун утверждает даже, что при некоторых иных условиях Коперник мог бы быть забыт. Флогистонная теория могла объяснить, почему металлы столь подобны рудам, из которых получены, и долгое время успешно конкурировала с кислородной, более точной в определении весовых соотношений в химических реакциях.

Завершая, мы можем констатировать, что Кун отстаивал экстерналистский, антисциентистский подходы к проблеме развития науки, относится к антикумулятивистам, отрицает возможность строгой демаркации научного и вненаучного знания. И хотя точкой отсчета для него является внутренний анализ конкретных парадигм, он переходит к их культурно-историческому исследованию. Мы полагаем, что это совершенно справедливо.
С другой стороны, результатом этого процесса оказывается релятивизмКуна. Он релятивизирует истинность к парадигме, по сути, утверждая, что истинным знание в науке является только по отношению к той парадигме, в рамках которой это знание сформулировано и обосновано. Тем самым исключаются межпарадигмальные истины, независимая от парадигм объективность науки, что, по-видимому, неприемлемо и неверно. Во всяком случае, решение Куном выделенных нами в первой лекции проблем (соответствия и истины, объективности общих понятий) скорее отрицательно. Проблемы разрешимы и «работают» только в рамках парадигмы или в периоды «нормальной науки»: здесь функционируют научные школы, в которых едины исследовательская программа, ценности и даже стиль мышления. Как правило, это стиль основателя школы. Но в условиях аномальной науки школы вырождаются в научные коллективы, не сцементированные в дисциплинарную матрицу и часто лишенные единых рациональных оснований. Если следовать логике Куна, почва для объективности знаний здесь теряется. Между тем для анализа современной науки особо значимы именно революции – под их влиянием или в их рамках рождаются принципиальные инновации, высокие технологии. Постановка вопроса о природе этих революций – крупное достижение Куна. В этих вопросах развитие философии и методологии науки продолжается, это открытые вопросы.

Пол Карл Фейерабенд (1924–1994) – американец австрийского происхождения, философ и методолог науки, профессор Калифорнийского университета. Как и ряд других постпозитивистов последних десятилетий (Стивен Тулмин, Майкл Полани), он стремится опереться на другую, чем предшественники (Поппер, Лакатос, Кун), основу, на иное социокультурное понимание роли философии в науке. Если Поппер, Лакатос и отчасти Кун берут за точку отсчета сциентизм и пытаются расширить или трансформировать его за счет экстернализма и антикумулятивизма, то есть разработки новых, не-позитивистских моделей роста научного знания, то Фейерабенд, Тулмин, Полани переходят на позиции последовательного антисциентизма. В нашем курсе лекций мы будем относить этих и близких к ним мыслителей к антропологическому направлению в философии науки. Это означает, что для них человеческие ценности, цели и смыслы в построении научных теорий являются не чем-то вторичным и подлежащим устранению после достижения теорией зрелости, а, напротив, фундаментальным и неустранимым фактором любой научной деятельности. В известной степени толчком для этих новых подходов и концепций философии науки стали труды Баденской школы неокантианства, учет некоторых доводов философского иррационализма, а также результатов, полученных в герменевтике, феноменологии и экзистенциализме (в частности, у М. Хайдеггера, К. Ясперса и других авторов, настаивающих на вреде сциентизма для дальнейшего развития науки и научной рациональности).

Важную роль в становлении концепции Фейерабенда сыграло понимание им рациональности, особенно научной рациональности. Здесь уместно напомнить, что уже М. Вебер разделил рациональность на целевую (целерациональность), которая ориентируется на характер достижения цели как образа будущего результата через соотношение цели и путей ее достижения, и на ценностную, для которой существенен не результат, а личные качества рационально мыслящего человека – «долг, достоинство, красота, религиозное наставление, благочестие или важность «дела» какого бы то ни было рода». Научная рациональность, как видим, связана с рациональностью первого рода. Но первое без второго в действительности не существует. Обращая на это внимание, Фейерабенд выступил против узко рационального мышления, отмечая «опасные и деструктивные тенденции догматизации научной рациональности». Такой догматизм, вопреки намерениям ее сторонников, превращает науку в идеологию, способствует тотальному господству идеологии.

Фейерабенд задается вопросом – всесилен ли разум? Его ответ отрицателен. Для краткости поясним позицию мыслителя своим примером. В человеке одно дело – желание контролировать чувства и волю, другое – наличие такого контроля. Точно так же одно дело – желание видеть в природе одну только рациональную организованность, и совсем другое – ее реальное наличие. По мнению Фейерабенда, «расплывчатость», «хаотичность», «отклонения и ошибки» внеразумного, иррационального характера присущи самой изучаемой реальности и являются нормальными предпосылками научного развития. Вполне обоснованно Фейерабенд пишет: «Разум допускает, что идеи, вводимые нами для расширения и улучшения нашего познания, могут возникать самыми разными путями, и что источник отдельной точки зрения может зависеть от классовых предрассудков, страстей, личных склонностей, вопросов стиля и даже от явной и простой ошибки»1. В правоте ученого мы уже убедились на примере влияния на теоретические воззрения Карла Поппера его политических предпочтений.

Фейерабенд известен идеями «теоретического реализма» (вместо критического рационализма и фаллибилизма) и размножения теорий (так называемая пролиферация). Это его ответ на вопрос о механизме роста научного знания. Рост знания осуществляется в результате размножения теорий, дедуктивно не связанных единым логическим основанием, то есть логически несоизмеримых. У них разные понятия и методы. Например, уже упоминавшиеся несовместимости классической и квантовой механики, или моделей движения солнца и планет Птолемея и Коперника, или представлений о механическом движении Аристотеля и Галилея с Ньютоном, и т.п. Тем самым Фейерабенд дает свой ответ на вопрос Куна о природе научных революций: они есть следствие пролиферации. И это нормально, а не аномально, в этом – основной механизм развития науки. Аномально как раз господство парадигмы, сопутствуемое методологическим принуждением.

Как и Кун, Фейерабенд исходит из истории науки. В итоге он выявляет странные вещи: в основе принимаемых рациональных норм и стандартов научного мышления всегда обнаруживаются внерациональные компоненты. Это приводит к множественности оснований, например, в современной математике или теоретической физике. А Фейерабенд задается вопросом: в чем же исключительная ценность науки? Не фикция ли наше представление о привилегированности научного знания? Чем наука лучше, скажем, космологии античности, или индийского ведизма, или даосизма китайцев? И ученый считает, что причины – в технологической успешности. А это ослепляет, заставляет воспринимать науку почти религиозно, что и выражено в сциентизме. В результате и философию стремятся превратить в сциентистскую дисциплину, а философию науки готовы свести к позитивизму. Между тем эмпиризм и логический эмпиризм не учитывают, что «опыт возникает вместе с теоретическими допущениями, а не до них, и опыт без теории столь же немыслим, как и ... теория без опыта»1. По сути, ученый говорит здесь о том же, что мы уже подчеркивали ранее, – о посттеоретическом характере образов науки, ее эмпирии и опыта, их концептуальной, теоретической нагруженности.

Более того – в этом мы согласны с Фейерабендом – сначала мы создаем понятия, наполняем их смыслом, а затем они становятся мерой и масштабом нашего понимания, нашей разумной речи и нравственного поведения. В какой-то мере из этого исходит и Поппер, создавая концепцию «третьего мира». Но для Поппера третий мир науки – это обезличенная объективность. Для Фейерабенда – живой продукт индивидуального творчества, несущий на себе печать не только разума, но и чувств, желаний, волевых устремлений человека. И ученый делает вывод: в истории развития науки никакой «чистой» либо критической рациональности просто нет. Природа научного открытия – в получении нового знания, ломающего многие и




2184473594242407.html
2184500362760433.html
    PR.RU™